Плач серого неба - Максим Михайлов

В окнах «Любимицы судеб» не горел свет, дверь была заперта, и вся жизнерадостность трактира, обычно катившая от него широкими, почти зримыми волнами, словно испарилась. И пусть в иное время я непременно заинтересовался бы странностями любимого заведения, в тот момент меня заботило совсем другое. Я вдруг осознал, какую глупость совершил. С чего бы бродяге двое суток сидеть под дождем и ждать человека, который недвусмысленно послал его подальше? Это вредно не столько для крепкого здоровья попрошайки (а живучести в этом сброде побольше, чем у тараканов), сколь для его доходов — сидеть среди ночи у закрытого трактира, возле городских ворот, за которые никого не выпускают? Да уж. Энтузиазм меня подвел. Несколько сегментов я изобретал тихие, сдержанные проклятия и даже пару раз сплюнул в бурлящую воду, но это оказалось ожидаемо бесполезно. Зато я выпустил пар и вспомнил о дыме. Под навесом у входа в «Любимицу» я нашарил в кармане сигареты и с чувством закурил. Не знаю, кто придумал врать, будто сигареты успокаивают. Видимо, фабриканты. Четыре из последних пяти лет я убил на бесплодную борьбу с дурацкой привычкой, которая начала тяготить уже через несколько месяцев после старта. Но без толку. Травяная зараза, поселившись в легких, не собиралась отпускать пойманную и аккуратно спеленатую жертву. К тому времени я выдерживал без курева самое большое неделю, но за это время успевал достать и себя, и всех, с кем сталкивался, — по работе и нет.

Помнится, одну из моих немногочисленных пассий, альвини Лорес, такие метания здорово злили. «Брокк, заявила однажды она, заполнив глазищами все обозримое пространство, если хочешь курить, — кури. А не охота травиться — кури хорошие сигареты. Вот и все. А сейчас прекрати жалеть себя и иди сюда». И несмотря на то, что всех ожиданий незаконнорожденной дочери миррионского мануфактурщика я в ту ночь так и не оправдал, совет мне понравился. Довольно быстро я научился обходиться парой-тройкой пачек «Красного лейтенанта» целую неделю.

Фильтр затлел и обжег пальцы. Я с досадой отбросил окурок, проследил его последний путь и предсмертную вспышку, а потом получил страшный удар в плечо и растянулся в луже, прямо под вывеской «Любимицы Судеб». Стало больно и очень обидно.

Тот, кто мне врезал, стоял спиной к фонарю, и в легком газовом ореоле я видел лишь могучий безликий силуэт. Он мог быть орком, мог — человеком или даже высоким альвом. Но такой удар сделал бы честь даже эггру — все, что я мог, это беспомощно разевать рот и судорожно всасывать воздух в обмякшие от боли легкие. И когда те, вроде бы, встрепенулись, громила приблизился ко мне и преспокойно пнул в ребра. Было безумно больно, зато вернулось дыхание. Я немедленно застонал. Таинственный незнакомец, продолжая молчать, процокал по мокрым булыжникам в сторону. Я почти бессознательно отметил, что сапоги негодяя были подкованы. Здоровяк наклонил голову, оставив серебриться на свету лишь ежик коротких волос, и превратился в совсем уж бесформенную кляксу. Из собственных недр клякса извлекла небольшую дубинку и мерно захлопала ей по невидимой ладони. Заметив, что моя рука подбирается к отвороту плаща, незнакомец коротко подшагнул и влепил мне в ребра еще один пинок. Я сжался в тугой комок душной боли. И тогда на сцену соизволил выйти режиссер.

Этот был полной противоположностью жестокому напарнику. Малого роста, неплохо одетый. Лицо скрывал все тот же контражур, но клочок там, линия здесь — кое-что то и дело выплывало из темноты. И я удивлялся даже сквозь боль. Светло-бежевые полы плаща изумительно гармонировали с ярко-синими сапогами для верховой езды, а те в свою очередь мило оттеняли кирпичного цвета цилиндр. В руках нелепого попугая вертелась черная трость.

— Уилбурр Брокк, — его голос и облик, подобно предметам туалета, яростно спорили друг с другом: говорил маломерок хриплым басом. И он не спрашивал, а утверждал, а это редко радует в беседе с незнакомцами.

— Кто, простите? Таких не знаю, — я постарался забыть о попранной гордости и нывшем плече и удивленно вытаращил глаза.

— Ай, оставьте, — пробасил щеголь, — мой добрый друг ведь вас по голове не бил. С чего бы иначе вам терять память? Но к делу же, к делу. Я так занят сегодня ночью…

«Ага, — подумал я, — чисткой перьев».

— Так вот, мастер Брокк, — сволочной силуэт говорил спокойно и даже дружелюбно, игнорируя мои корчи в грязи. — Мне бы хотелось донести до вашего сведения, что многие клиенты считают вас крепким профессионалом и подлинным знатоком своего дела.

— Я… счастлив, — прохрипел я, осторожно уподобляя тело младенцу в материнской утробе. Рука вновь аккуратно потянулась под плащ, и — о чудо! — громила этого не заметил.

— Рад разделить с вами счастье. Но это еще не все! Многие клиенты лелеют надежду, что если им вновь потребуется помощь, они всегда могут на вас рассчитывать. А вы, мастер Брокк, как думаете? Могут?

— Да, все что угодно, — в пальцы ткнулась холодная рукоять. Но торопиться было рано.

— Это замечательно. Приносить пользу старым друзьям — что может быть лучше? Уважаю, мастер, уважаю. И в знак уважения дам совет, который, уверен, будет ценнее двух томов инструкций.

— Красиво сказано, — я не забывал корчиться, а сам осторожно, стараясь не выдать себя, одной лишь кистью тянул оружие на свободу.

— Вы еще не слышали сам совет. Настоящий шедевр краткости и доступности, — сукин сын упивался собственным красноречием, — вот, оцените сами: забудьте о дурацкой истории с похищением.

— Мог бы догадаться, — буркнул я, но быстро осекся, когда большой силуэт неспешно шевельнулся. Удара в ребра не последовало.

— Но право же, детектив, профессиональная гордость хороша только тогда, когда есть кому ее испытывать. Надо же понимать, когда задача не по силам. Намекаю — это как раз она. Бросайте вы это дело, мастер Брокк. Скоро шумиха закончится, и поедете вы в свой Эскапад, да забудете все, как страшный сон, это я вам обещаю. Договорились?

— Я… подумаю над вашим предложением.

— Вот и замечательно, — его радостное хихиканье мне понравилось куда меньше угроз, — просто превосходно! И что еще приятнее, остаток ночи у меня свободен, так что я, пожалуй, пойду. А вам, чтоб не скучали, оставлю товарища — пусть поможет утвердиться в решении. У него наверняка найдется парочка веских аргументов. До свидания, мастер Брокк. Хотя я — как, думаю, и вы, — рассчитываю на «прощайте».

Он замолчал и ушел. Какое-то время слышались шаги, а потом глухо ухнул кнут, зацокали по булыжнику копыта, и дробно загрохотали по мостовой, завращались невидимые колеса.

Подбородок саднило — должно быть, приложился о камни, когда падал. Но дотронуться до ссадины и оценить масштаб повреждений я не мог — громила никуда не делся. Он подпирал трактир до тех пор, пока от цокота и грохота не осталось даже эха, и лишь тогда плавно, одними плечами оттолкнулся от стены. Повел могучими плечами и огляделся — я различил грубые, но определенно человеческие черты и мешковатую рыбацкую одежду. А еще — скучающую полуулыбку на лице и короткий шлепник в кулаке, который здоровяк недвусмысленно держал на отлете.